Не думала я, что мой домашний театр одного костюма так меня пленит. Костюмов уже есть с полсотни и задумано столько же. Они бесконтрольно размножаются в свертках ткани, стоило их положить рядом — глядь, уже спелись, сплелись меж собой и, пожалуйста, родился новый костюмчик, да такой милый, что только махнешь рукой на эти нравы, обнимешь младенца, расцелуешь, да и начнешь его выращивать, воспитывать из него артиста. Как всё вышло? Платья, получая похвалы, стали задирать нос и оборки, выкидывать вместо белых платков коленца, шелестеть у меня за спиной о собственном репертуаре и наконец прямо потребовали сцену. На мой вопрос: «может вам еще занавес поднимать и опускать?» они не возражали, сошлись на том, что пусть занавес просто будет. Ну и рампа, софиты там всякие. Чтоб свет обрисовывал глубину. Не складок, а чувств. Пришлось купить роскошной недорогой ткани, которая, узнав, что она будет только занавесом, устроила сцену, не ту сцену, которая с кулисами, а ту, которая с нервами. В общем, театра еще не было, а закулисная жизнь уже кипела. Пришлось пообещать занавесу, что он тоже получит роль и шляпку.

Шляпки, которых у меня было всего пять штук (все с темным прошлым, взяты в высшее общество из секонд-хенда) обещали для каждого костюма меняться в лице до неузнаваемости, в чем и состоит призвание истинной актрисы.

Однако запутавшись в шлейфе, я не сказала главное. Театр хоть и домашний, но самый, уверяю вас, настоящий. Он носит имя покровительницы метаморфоз... нет, не богини Олимпа, хотя что-то божественное в ней было, если в очередь на консультацию к бывшей гризетке выстроились королевы Европы. Роза Бертен была апостолом будуара. То, что измышляла она, не терпело и не предполагало ветра. Все эти бантики и перья эксплуатировались в закрытых помещениях. Будуар был сердцем дворца. Женщина царила в будуаре и правила миром, возлегая в своей норке. Будуар, кажется, еще никем не реабилитирован после пролетарской анафемы, займемся этим. Все классики заглядывали в это логово абсолютной женской логики, то есть прихоти. Их роскошь была самоцелью и душила свежего человека. Пруст ароматно писал о «роскоши, не имеющей никакого практического значения». Ничего, зато теоретическое значение имелось у этих бастионов женственности. Все эти атласные диванчики под сенью приподнятых шнуром драпри, готовых шурша упасть и скрыть внезапные объятья и перемену участи, пуховки, флаконы, футляры и зеркала, зеркала. Почти ритуальный сумрак будуаров рококо, бидермайера. Вдруг модерн спутал карты, обнажил светом из огромных окон всю машинерию красоты и порока, керамической мозаикой заменил шелка, вывернул традиционную темную гамму наизнанку, все белое, гигиеническое и это был конец будуара. Сейчас будуарное мышление есть, оно питается женской литературой, но будуаров нет. В домашнем Театре Моды без будуара не обойтись, и хотя будуар всегда был интимным пространством, сегодня мы делаем его пространством сцены. Занавес!

Японский праздник

То, что стало бы содержанием хокку, но приходится длинно. Люблю в постели проснувшись с четверть часа альбомчик полистать, взяла сегодня японцев, задернутая еще штора рядом колышется от ветра...

Число Пи и Она

Пышность пиона это мещанский шик, слишком всего много, в сотне рваных кудреватых лепестков нет чувства формы, чувства меры, все что есть выпячено наружу, ничего сокровенного. Но пионы и стабильны, как мещане...

Сиреневый коэффициент

Но где сирень былых времен? — хочется спросить как тот Вийон. Сто лет назад сирень занимала почетное место в цветочном пантеоне русских поэтов и художников...

Лиловые тюльпаны

Надежная добыча адреналина идет обычно с риском для жизни, акул голодных в Египте дразнят голой пяткой, или у себя на районе ларек открывают без санкции криминала. Но все это уже рутина...

Пламя Парижа

Был такой советский балет «Пламя Парижа», что-то про Великую французскую революцию (интересно, французы сократили ее до ВФР как мы ВОВ?) У меня же просто мелькнуло в голове...