Трое в лодке, не считая Бенуа

Нет-нет, да нахлынет в сумерках тяга к премилому мирку Бенуа, ну уж не большой это мир, конечно. Здесь все с точки зрения уменьшительно-ласкательной, все замешано на нежности (пусть даже она за кадром) к домашним тихим эмоциям, детским играм бытия «за кремовыми шторами». Даже если присутствует мятежный Петр, центровому царю с вечной грудью нараспашку противостоят прилепившиеся к нему не по доброй воле домашние люди, при—дворные мы, а не при—брежные, говорят их спины. Они ежатся, горбятся от холодного ветра, который как-то не так как Петру, красиво и декоративно, а зло и мокро рвет их плащи, и, нет сомнения, только и думают о чашке горячего чая в кресле с подушкой, пока он прикидывает, где рубить окно в Европу, нависает над бедным Евгением, который тоже хочет от жизни только уюта с милой душечкой в крошечном домике с геранью на окошке, а не славы гранитной столице. У Бенуа много ледяного, дождливого, обветренного, морозного Петербурга, но глядя на замерзшие или намокшие косо скользящие под черно-золочеными вывесками, мимо строгих полосатых фонарей силуэты прохожих, думаешь все-таки об уюте, который их тем более ждет. Садовые атланты, колоннады и выстриженные боскеты тоже грандиозностью своей и тенями вроде бы настигают и подавляют маленьких влюбленных, но и укрывают их по песчаным аллеям плащами стелющуюся маскарадную любовь-любезность. Окна дворцов занавешены глухо и что-то там на паркете у вызолоченных лилово-зеленых стен угадывается, какой-то шепот у камина, под канделябрами мерцающего серебра, негромкий, задушевный. Ну, или задушенный, не без того, конечно, дворцы-императоры дело такое, история с переворотами. Постоят ничьи залы с зачехленной мебелью и люстрами, да и снова танцы и скрипки, все кончается хорошо — теплым молоком в прозрачном фарфоре в постелю и туда же просьба к матушке дать коробку с расписными игрушками, судариками, барышнями, гвардейцами. Гвардейцы хороши и как таковые, на параде, на плацу, со своими черными треуголками под петушиными султанами и выпушками красно-зелеными на фоне снежных хлопьев. Кажется, шпаги эти никогда никого не закололи, так невинны букли и бравые косицы над старательным румянцем рубленых скул. А уж балаганы на набережной, лоскутное одеяльце толпы, проезжие кареты с ливрейными на запятках, синие салопы чинных барынь, мальчишки, которые все оправдывают своим любопытством и страстью к красным леденцам. А теплящиеся в ночи плошки садового летнего театра сулят нестрашные обманы затянутых в трико арлекинов. Дамы в розовом сборчатом муслине поправляют роброны и мушки, твердо рассчитывая выглядеть на десять лет моложе в золотом свечении фейерверков. Версаль Бенуа тоже одомашнен, как и король, он стар и болен, все в прошлом, все понятно и человека жалко, красота его пышного века угасает вместе с ним и солнцем, пасмурно, но смотреть приятно. Стоит только нажать кнопку «сделать фоновым изображением рабочего стола» и ты уже там, вместе с ними томишься и трепещешь. Выбрала себе, налюбовавшись, с десяток картинок разных настроений, буду менять. Первой поставила с прогулочным яликом на водах канала. Тут настроение мне почему-то задает белый слепой блеск окон, в этом есть что-то жутковатое, между тем все спокойны. Разнежены плывущие в лодке трое, пара юных влюбленных и матрос, похожий на Джона Гальяно. У нее отброшен капюшон накидки, трогательно незащищенная от речной свежести открыта спинка, смотреть на которую немножко зябко, над шейкой с ленточкой узел светлых волос бледнокожей северной венеры. Он и она зачарованно смотрят в одну точку, мечтательный матрос с легкой улыбкой смотрит как бы внутрь себя. Мимо в напрасной картинной позе, играя мышцами ног под натянутым белым шелком чулок, совсем не замеченной дамой проплывает как венецианский гондольер какой-то юный офицерик. Его черная грузовая «гондола» таинственно отражает в зеленой воде два боковых фонаря. С ухмылками комментируют сверху сцену на воде двое зевак-простолюдинов у парапета. Сходу я насчитала на картинке одиннадцать фигур, при тщательном рассмотрении их оказалось тринадцать. Сначала я не заметила в проеме лестницы спускающуюся к воде служанку с корзиной белья на голове, то-то оживятся те двое наблюдателей, когда она начнет полоскать, грациозно нагнувшись к воде. По набережной проезжает карета с унылым длинноносым возницей и прямым седоком, проходит не слишком бравый задумчивый офицер в зеленом мундире, гувернер тащит за руку ребенка, виднеется еще чья-то шляпа. Акварельные потеки придают непринужденную живость и гранитным стенам канала и слоистому небу. Хочу ли я на эту набережную, в эти залы с высокими потолками, в эти непроницаемые боскеты, на эти песчаные аллеи? Еще бы.