Пламя Парижа

Был такой советский балет «Пламя Парижа», что-то про Великую французскую революцию (интересно, французы сократили ее до ВФР как мы ВОВ?) У меня же просто мелькнуло в голове «пламя Парижа» как девиз костюма пылающих красок. Тут мое Второе Я (это оно обожает такие залихватские гламурные наряды) имело видимо в виду Париж как город моды и пламенных чувств, возможно, среди состава кордебалета Фоли-Бержер, куда моему Второму Я была бы прямая дорога, родись Я француженкой в конце 19 века. Тогда бы, дитя Belle Époque, Я бы вот так томно принимала букеты от публики со вкусом. Но Париж так и не увидит меня, боюсь, вообще на своих мостовых, не то что подмостках. Однако на подмостках своего Домашнего Театра моды я настоящая парижанка. Вот этот, как всегда условный, костюм возник благодаря все тому же букету красных и желтых с оранжевыми мазками тюльпанов. Они так буйно раскрылись, что стали издали похожи на пламя маленького костра. И мне припомнился в рифму любимый шелковый сетчатый шарфик похожих тонов. Я достала его, и ничего ровным счетом еще не замышляя, повязала на голову. С кистями сбоку, что уже довольно живописно. В общем, тюльпаны те снова завлекли эстета на путь лихорадочной и бесцельной, то есть художественной игры. Все это, заметим, в девять часов утра в лучах свежего солнца. Но думала я в это время о Стендале, автобиографию которого читала за завтраком. Он там признается, что и в пятьдесят лет, как было и в двадцать пять, только с огромным усилием заставляет себя поступать в соответствии с жизненным опытом, а не ВПЕЧАТЛЕНИЕМ. И приводит пример, что однажды его попутчицей в карете была красивая молодая женщина, которая попросила его помочь ей устроиться на новом месте, найти ей недорогую квартиру. И совершенно в моей власти, говорит Стендаль, было дальнейшее вполне понятное развитие событий, п.ч. красавица, сидевшая напротив него, «смотрела на меня очень нежно». Он ей помог попасть на корабль за 8 ливров вместо 25, но сделал это заочно и принял все меры, чтобы с ней не встречаться, а во время поездки в карете закрыл глаза и притворялся спящим. И все это потому, что ее нос своей формой напомнил ему нос священника, учившего его на дому в детстве, такого гнусного, лицемерного и жестокого человека, что даже такое микроскопическое и только внешнее сходство с ним вызвало в Стендале панику отвращения. Вот такие мы люди.