Королева-роза

Некоторые думают, раз эстет, так уж и готов выложить любую сумму за красивый букет. Ничуть, ценовой потолок для цветов в дом летом у меня положон 30 грн., а лучше так 20 или 10, и будь добра, истинная красота, уложиться. Вчера, смотрю, старушка на углу с ведром, а в нем.... мало сказать роскошные, редкостные розы, каждая в окружении пажей-бутонов и явно только с куста. — Уж конечно 50 запросит, — подумала, но спросила. Двадцать пять! «Я вообще-то не продаю свои розы, — говорит, — просто до пенсии не хватило». Дивясь ее ангельской арифметике, беру розы, возвращаюсь домой поставить их в воду и бегу снова по делам с чувством человека, у которого вообще-то праздник. Как ни люби разные цветы, но когда видишь розы, понимаешь, что среди цветов они Пушкин среди поэтов. Но фотосессию я посвящаю не Пушкину, потому что Пушкину у меня посвящено ВСЁ, все мои замыслы и помыслы — по умолчанию. Но второй строкой каждую свою проекцию посвящаю и другим. Так костюм Королевы-Розы приношение Иннокентию Смоктуновскому. В эти дни смотрю как раз старые телефильмы «Смоктуновский читает Пушкина», кроме того фильмы о самом Смоктуновском и запись интервью с ним единственного большого, взятого почему-то венграми, не нашими. Наши не спешили, у наших очень много было объектов, такого числа выдающихся актеров, как в советском театре и кино, не было ни у кого в мире даже близко, и они затмевали друг друга. Но теперь, когда охлаждающая рука (или река) времени накрыла минувший век, стало очевидно следующее: в двадцатом веке среди выдающихся актеров было всего ДВА гиганта, способных выдержаать давление любой толщи времени — Евгений Евстигнеев и Иннокентий Смоктуновский. Евстигнеев — великий русский актер, Смоктуновский — гениальный. В чем разница. Евстигнеев поражает нас своими ролями, Смоктуновский поражает нас своими ролями плюс своей личностью. Евстигнеев-человек был в жизни таким же как все люди и только на сцене/экране становился демоном перевоплощения. Смоктуновский поражает своей индивидуальностью, абсолютно ни на кого и ни на что не похожей, аналогов нет, все мелко рядом с ним, все объяснимо и понятно, он необъясним и непонятен. У Евстигнеева биография, у Смоктуновского Судьба, не уступающая по трагизму Судьбе Пушкина. И вот Смоктуновский читает Пушкина, ты слушаешь и не понимаешь как такое возможно? Я вообще-то противник чтения стихов вслух. Меня коробило, когда Михаил Козаков читал Пушкина, любуясь собой, своими модуляциями, и пяти минут я не смогла выдержать, когда Сергей Юрский с экрана завел «Евгения Онегина». Но Смоктуновский, но гений, переступает через всё, ты видишь, ты понимаешь, ты веришь, что для него не существует преград, сопротивления материала. Например, я всегда считала, что Смоктуновский как мужской тип незавиден, в такого нельзя влюбиться, слишком странен, слишком аутичен. Как я ошибся, как наказан, говоря словами Пушкина. Когда Смоктуновский, глядя тысячами разных поминутно меняющихся устало-огненных взглядов как бы на некую реальную женщину, которая присутствует, вот она, он смотрит на нее, просто мы ее не видим, и произносит «ну притворитесь! Этот взгляд всё может выразить так чудно, ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад», — ты завидуешь этой женщине, ты хочешь быть на ее месте. Ведь Пушкина нашего внешность объективно не была привлекательной, а Смоктуновский, читающий знаменитую эротическую провокацию, вообще пожилой уже мужчина, но ты видишь апофеоз мужской воли, которой нельзя не подчиниться, невозможно устоять. Костюм Королевы-Розы, что называется, условный, все на булавках, ткани (два вида шифона: светло-красный чуть жатый, невесомый, как пепел, бордовый, отстоящий на два тона по цвету от темно-малинового бархата юбки-чехла, чуть тяжелее, струящийся. Ткани ведут себя благородно и друг с другом и с розами. Конечно, сколоть полотнища дело минутное, но костюм непрост, и секрет здесь в двух тщательных деталях, на которые я потратила целый вечер! Это слоистая окантовка выреза пелерины, имитация как бы лепестков, и роза из органзы, которую я формовала вдохновенно, по наитию так притягивая иглой «лепестки», что вышла лучше живой, надо признать мне всегда удаются розы из тканей, они у меня «говорят». Но неясен был мне до самого конца стиль фотосессии. Красный бархат, бархатные розы, золотой занавес, этот пафос остается только усилить, добавлю-ка «драгоценностей», и прическа пусть будет помпезная, перевитая «жемчугами», (из-за их тяжести композиция то и дело сползала с макушки и меняла форму). Розы все это время надменно стояли в вазе ни о чем не прося, королевы не просят, они приказывают.