Канатчикова удача

Второе Я у меня, не сглазить, просто прелесть что за слуга отечеству. И сегодня как раз показательный случай, достойный поощрения перед строем и добавки к десерту, каковое мороженое альтерэжке уже выдано, пломбир у нас теперь модный «Белая бяроза», вот, сидит как раз уминает, осторожно занося свою гербовую ложечку в ротик, вытянутый над плоеным воротником брюссельского кружева, да-да, про тебя речь, красотка, стоп, давай без улыбок мне тут, закапаешь еще вареньем вещь. А что сделала. Слышу спозаранку тихонечко так встает, чтоб меня, значит, не разбудить, вынимает из-под матраса пачку каких-то измятых исписанных бумажек и начинает переписывать, копировать тайно. Эт-тто что еще за дворцовый переворот, говорю, готовится, хвать бумажки и допрос.

Второе Я: — И ничиво ни дворцовый, а для собрания наших сочинений, для последнего тома, там жи всегда «Низавиршоные произведения», а где их потомки возьмут, если вот как ты всё выбрасовать?

— Да, черт возьми, малыш, есть такое дело! Схвачу листок, понапишу лихорадочно чего в голову взбрело не своим каким-то страшным почерком, смехом обычно это сопровождается внутренним неудержимым, мол, вот как остроумно ухватила тему, потом разовью, отполирую. А потом попадется под руку уже пылью прибитый листик, выхватишь глазом пару строк брезгливо и только подумаешь, славтехосподи, что не опубликовала людям вот это на смех, позорище такое! Скомкаешь и в корзину. А Второе Я, значит, этот мусор втихаря вынимало, расправляло и складировало. Зачем, говорит, потомкам проблемы создавать, чтоб разыскивали, восстанавливали под рингеном? Верно, котенок, не очень это красиво с моей стороны тем более потомки мне ничего плохого не сделали. Ладно, говорю, копируй, тебе все равно делать нечего, образование даром пропадает. А сама одну верхнюю бумажку расшифрованную уже взяла, потому что не помню же ничего, а там:

— Всё, с меня хватит, — сказал Лев Толстой, бросил свой конец каната на траву, засунул, как на портрете, ладони под пояс рубахи и из-под бровей сурово: — Наконец рассудите, у меня де-вя-но-сто томов сочинений, а у Тургенева вашего сколько?

— Шесть, кажется...

— Вот видите, это просто смешно ставить меня с ним в линию, да и Ивана Сергеевича, смотрите, подставите, дернет внезапно, я могу упасть и сломать шейку бедра, что вот вам тогда русская литература скажет?

— Да под вами постлано, Лев Николаевич, перины такие, что падай себе и падай на здоровье...

Тургенев: — Я в беседке лучше пока посижу под липами, до выяснения результатов...

— Хорошо, Иван Сергеевич, посидите пока, отдохните, только не уходите с поля, вы лучший! — шепнула я Тургеневу, потом в микрофон официально: — Вызываются Гоголь и Диккенс.

Диккенс — Я еще чай не допил...

Гоголь: — А у меня от физкультуры освобождение еще со школы, вот справка...

Не знаю, какие выводы потомки из этого сделают? Ну, это их дело. Уж так как современники, потомки не нагадят. Вон как изображали современнички своих гениев, что и мама родная не узнавала.