Золотой павлин

Если из этого платья вынуть тридцать две булавки, все это золото партии рухнет к ногам изумленной публики. Но победителей не судят — партия сыграна в буквальном смысле слова блестяще. К подавляющему волю человека манифесту золота особо и добавить-то нечего, золото затмевает все идеи. И все же идеи были и вот их неполный протокол. Первичный импульс — Япония. Хотя как раз у японцев золото в таком оглушительном первобытном виде никогда не использовали (не то древний арабский Восток, там мало золота никогда не казалось), тонких золотых прочерков-просверков, а иногда одного золотого зигзага во всем костюме, на вазе или ширме японцам было вполне достаточно для создания эффекта роскоши. Но пластика парчи, то как она падает не складками, а большими изломами, плюс уже имевшиеся два широких «рукава» сразу создали настроение японского кимоно, однако в несколько манерной интерепретации Уистлера, конечно (имя Уистлера же крепко связано и с золотом и с Японией, его золотые павлины в росписи холла — ответ Утамаро). Затем прилетело воспоминание о «японской коллекции» Джона Гальяно, где он изощреннейшим образом перетранспонировал каноны и ключевые артефакты японского искусства для нужд ироничного европейца. Конечно, прямая цитата из Гальяно у меня шляпка-круг: купленный в супермаркете новогодний «колдовской» колпак с полями из прозрачной синтетики с золотой набойкой в виде паутин с паучками как нельзя лучше поддался превращению, я только стянула изнутри резинкой мягкую тулью). Золотой топ сплошь из золотых овальных пайеток приобретение из секонд-хэнда, ждал своего часа. Он, конечно, наскрозь голливудский артефакт, ему бы игру софитов, но здесь он вполне достойно «держит» торс. Интрига театрального костюма в том, чтобы уйти от любой однозначности. Ах, Япония насела, ну так мы отпрыгнем от нее в ренессансную Италию к тициановской широкой юбке матроны с тяжелыми «сборами» на талии, их легко достигла протянув в кулиску толстую веревку, она дала рельеф лифа. Но для итальянского Возрождения не характерны такие широкие рукава, зато они были у Гольбейна, вспоминаю его женские портреты, как на них из-за этих широчайших обшлагов женщины держат руки сложенными на животе. Так как мой принцип не резать ткани, а драпировать, то неизбежно полотнище, образующее плечевую линию «рукава», нужно было пропустить от шеи под мышки наискосок, отчего неизбежно вырез получился трапециевидным, а так как в виде украшения я решила использовать черную бархатную ленточку с золоченой железной брошкой-бантиком, то композиция декольте немедленно отослала меня к восемнадцатому веку, тем более что для правильного положения шляпки как вуали и маски одновременно, потребовалось сделать высокую прическу а ля Мария Антуанетта. Нужно ли говорить, что каким бы удачным или не слишком удачным со стороны казалось это платье, меня в процессе его творения окатили волны нескольких исторических стилей, образы десятка художников, и все это я старалсь подчинить одной задаче. Мало того, во время работы, перемещая по фигуре в поисках наилучшего варианта детали, я обнаружила дремлющую в них возможность еще двух костюмов, совершенно из другой, как говорится, оперы. И еще не закончив это платье, я уже унесена мыслью к другим художникам, к другим стилям. Разве можно сравнить такую практику просто с изучением истории моды по книгам или лекциям, хотя это, конечно, прекрасное занятие, но, скажу честно, к обретению вкуса и тем более стиля отношения не имеющее. «Вкус — это умение сочетать и ассоциировать». Все мы знаем эту формулу, но кто сочетает, кто ассоциирует? Что человек в джинсах может сочетать и с чем ассоциировать? Вот почему джинсы — мировое зло моды.