Завтрак с Конан-Дойлом

Если нужен эталон образцового Джентльмена, я выдвигаю Конан-Дойла. Его жизнь это ни дня без Благородного Поступка, настолько же общественного по сути насколько личного по стилю исполнения. С первой страницы воспоминания Конан-Дойла захватывают концентрацией экзотического, силой воли превращаемого им в обыденное. Где только парня не носило. Мы видим его сидящим свесив ноги за борт китобойной шхуны, гарпунящей кита среди арктических льдов и смытого в Ледовитый океан и вытащенного оттуда без особых последствий для организма. В другом полушарии он оказывается за бортом в водах, кишащих акулами, и снова выходит «сухим». Но фирменным стилем специфической везучести Конан-Дойла были удары по голове без последствий. Он получил их не меньше десятка и все за правду, за справедливость. Вокруг же все время кто-то пристает к женщинам, замахивается на слабых, губит родину, а никто внимания не обращает, и Конан-Дойл кидается спасать незнакомцев (незнакомок) и родину при самом невыгодном раскладе сил и отделывается очередным ударом по голове. Очарование его благородства. Однажды, возглавляя жюри чемпионата Англии по боксу среди любителей, им же и учрежденного, Конан-Дойл увидел, что победитель, наивный провинциал, с золотым призом под мышкой удаляется в лондонскую ночь, рискуя вскоре оказаться с проломленным черепом в Темзе. Аристократ во фраке и шелковом цилиндре Конан-Дойл, которого ждет карета и ужин в особняке, догоняет его и предлагает пошататься до утра вместе. Они заходят в пивную, где сэр просит официантов быть повнимательнее, «перед вами самый сильный человек в Англии», после чего хозяин устраивает деревенскому герою чествование за свой счет. И так всегда. Вокруг Конан-Дойла жизнь начинала клубиться самыми яркими красками, потому что он обострял любой ее сюжет бесстрашно и красиво. Что бы ни двигалось навстречу: морской ураган, хулиган или война, он встречал их атакой разума, но и мальчишеской готовностью драться лично. Разве не это сочетание делает таким восхитительным Шерлока Холмса? И образцовый английский юмор. Вот Конан-Дойл рассказывает, как в новеньком спортивного кроя костюме и особом головном уборе, придуманном им лично для особого случая: сэр Артутр едет забирать свой первый автомобиль и хочет экипироваться максимально элегантно, он гордо расхаживает по перрону, пока какая-то престарелая дама не обращается к «дежурному по платформе»" с вопросом когда прибывает манчестерский скорый. Кстати, Конан-Дойлу принадлежит, по-моему, самый яркий образ конца Первой мировой. Он стоял в фойе банка, когда в дверь вплыла, молча вальсируя сама с собой, элегантная дама, а на улице толпа подняла на вершину омнибуса тоненькую молоденькую девушку в твидовом костюме, которая дирижировала пением прохожих. Конан-Дойл постоянно предостерегает Англию от сомнительной континентальной моды вроде саморекламы литератора в газетах: такой-то приступил к написанию романа, такой-то согласился приоткрыть нам о чем будет его роман, такой-то написал уже десять глав и т.д. Вы, такой-то, меркантильный профан и позорите писательский цех, — только Конан-Дойл делал такие заявления, предвидя те последствия превращения искусства в бизнес, которые теперь хлебаем мы. Кстати, какое точное наблюдение принадлежит ему: что хорошее эссе должно вызывать у читателя известную неприязнь. Согласна, сэр Артур. И вот когда ты уже полюбил Конан-Дойла как родного, картина омрачается наваждением его жизни. Удивительно, но обладатель чуть не самого трезвого разума в Англии пал жертвой безграничной веры в... спиритизм. Описание его «свиданий» с умершими родственниками, трата времени и денег на общества спиритов, оставляет вас в горьком недоумении и меланхолическом сожалении о таком странном повороте великолепной жизни, пущенной, в общем-то под откос ложной и вполне сектантской веры. Это кажется сначала дикой странностью «не из этой оперы». Но потом понимаешь, что ограниченность, да, самая оголтелая ограниченность при всем уме и есть первейшее условие джентльмена par excellence.