Завтрак с Жюльеном Сорелем

«Красное и черное» — летняя книга, ее так аппетитно перечитывать в зной, в тени пышных дерев. Никакой Наполеон невозможен, когда «социальный лифт» возносит на вертолетную площадку небоскреба истэблишмента назначенных послушных. А в 19 веке подъемник работал лихо и сын плотника из глуши за каких-то два года внедряется в высший свет Парижа, становится там незаменимым человеком, больше того — интеллектуальным рефери. Самые блестящие молодые аристократы, отпуская в салоне остроту, косятся в сторону Жюльена, слышал ли, оценил ли. В чем, собственно, его дар? Ну, да, великолепная память, знание наизусть латинских церковных и светских книг, это поражает провинциальных обывателей. Но оказывается, нам по силам и остроумные комментарии к этим текстам, что изумляет уже редких в тылу литературных гурманов. Передаваемый по эстафете все более и более взыскательным собеседникам, самоучка Жюльен ни одного из них не разочаровывает. В любой ситуации он как нож, который из самого невыгодного положения все равно вонзается в «десятку» — что с церковниками, что с политиками, что с женщинами. При этом успех достигается как бы неожиданно для него самого, в этот успех совсем не верящего или даже полагающего его в чем-то другом. Но каждый раз «нечто» заставляет его поступить так, а не иначе, сказать то, а не иное, одеться так, а не иначе, и это «нечто» — стиль. Как писал молодой Иван Бунин, «некий норд моей душою правит... он скажет если что: «не то». Случай Сореля тоже доказывает, что стиль первичен. «Некий норд», врожденный вкус, железной рукой отсекает этого юнца от вроде бы на роду ему написанных плебейских поползновений, неизменно направляя на путь благородной простоты. Боязнь быть смешным буквально парализует высший свет Парижа, не разоблачения пороков боятся люди, а насмешки, если ты стал смешон, всё — пал и не поднимешься. Проживая в фамильном замке маркиза, бедный провинциал, казалось бы, должен каждый день давать сто поводов к насмешке, настолько он далек от тех тонкостей парижского обращения, которые полируются в салонах десятилетиями, но нет, ни разу наш Жюльен не стал жалок и смешон! Наоборот, силой своего обаяния, которое тем больше, что он о нем совсем не догадывается, он подмял, как говорится, ситуацию под себя. Вот тактичный молодой аристократ в застольной беседе хочет утаить, что Жюльен свалился с лошади в грязь, тому бы порадоваться, уф, пронесло, но «некий норд» внезапно воодушевляет застенчивого провинциала и он с удивляющей его самого свободой делает из падения шедевр самоиронии, завладевает всеобщим вниманием, всеобщей невольной симпатией и наконец заставляет чопорных молодых дворян «хохотать, точь-в-точь, как если бы это была простая крестьянская молодежь в какой-нибудь глухой деревушке», то есть не над собой, а вместе с собой. Вообще-то это называется власть над людьми. Какой же эпизод раскрывает секрет тотального превосходства Жюльена Сореля над всем населением романа? Да при первом же знакомстве читателя с героем, когда он, ненавистный отцу за вечное сидение с книжкой, как раз с ней и сидит у края обрыва и так зачитался, что не слышит громового зова. Отец выхватывает книгу, швыряет ее в реку, ударом кулака разбивает ученому сыну до крови ухо и толкает его так, что Жюльен погиб бы под лопастями машины, если бы сам же отец не поймал его в последний момент. То есть человек был на волосок от смерти, избит, впереди, он знает, еще худшие побои, но чем в этот момент поглощены его чувства? Он «горестно поглядел на ручей, куда упала его книга — это была его самая любимая книга: «Мемориал Святой Елены». Идеальное для него значит больше, чем угроза жизни, идеального ради он вскоре жизни лишается. Возможно, Жюльен Сорель/Стендаль где-то есть и сейчас, но о нем точно никто не узнает. Если умудрились при жизни не заметить Стендаля, то теперь, когда известностью ведает бизнес, он проследит, чтобы сорелей/стендалей не узнали никогда, иначе рухнет вся схема. Только назначенные имена, только прилепиных спускают в уши «продвинутым», т.е. тем, кто вообще что-то читает. Догадываются ли они о подмене? «Молодой француз... изучает своего Лагарпа (Быкова) и вовсе не собирается отложить книгу и задать себе вопрос: „А нравится ли мне все это?“ ...Богатый француз каждое утро узнает из своей газеты (фейсбука), каких взглядов ему надлежит придерживаться остальную часть дня в политике и литературе». Стендаль, насытивший «Красное и черное» своими идеалами и своим презрением к людям, которые обходятся без них, уточнил формулу их «успеха» в эпиграфе к одной из глав: «Таланты? Достоинства? Пустое!.. Надо только принадлежать к какой-нибудь клике».