Завтрак с Булгаковым

В мире есть две книги, которые не читаешь, а бредешь изо дня в день рядом с поднимающимся на Голгофу: Письма Ван-Гога и Письма Булгакова. Нельзя стать человеком, не прочитав эти книги. Не узнав доподлинно, как самого светлого, самого благородного, самого наконец красивого русского писателя 20 века искромсали, кто иголками, кто молотком, а кто и кинжалом. Специально по мерке Булгакова была изготовлена такая дыба: бравурно принять, даже обнять, довести до полной веры в успех дела, будь то постановка пьесы в театре или выдача загранпаспорта, и когда уже вот-вот должно всё наконец сложиться как у других, нормальных авторов, за минуту до успеха иезуитским тайным кивком из-за кулис порушить все дотла. И всегда он сам напрашивается, этот Булгаков, мы ему даем шанс, а он нос воротит.

«М.А. Булгаков А.Н.Тихонову.
Ваш разбор моей книги „Мольер“ я прочел и обдумал. Дело обстоит плохо. Суть не в деталях вашей рецензии, которые поразили меня как по содержанию, так и по форме... дело в том, что вопрос идет о полном уничтожении той книги, которую я сочинил, и о написании взамен ее новой, в которой речь должна идти совершенно не о том, о чем пишу я в своей книге... утверждаю, что я отчетливо вижу СВОЕГО Мольера. МОЙ Мольер и есть единственно верный с моей точки зрения Мольер, и форму донесения ЭТОГО Мольера до зрителя я выбрал тоже не зря, а совершенно обдуманно. Вы сами понимаете, что, написав свою книгу налицо, я уж никак не могу переписать ее наизнанку. Помилуйте!»

Кто ж так отвечает начальству? Перепиши молча и будешь как все нормальные советские писатели, про которых в этом же году пишет такой же бедный, потому что такой же неуправляемый Корней Чуковский: «Похоже, что в Москве всех писателей повысили в чине. Все завели себе стильные квартиры, обзавелись шубами, любовницами, полюбили сытую жирную жизнь».

Булгаков написал очень мало, но это малое перевешивает все советские тома. Да даже если бы остались только «Записки на манжетах», и то мы имели бы канон души русского писателя. Которого, конечно, не печатают, потому что нужно печатать других. «Мой друг! Вам наверно приходилось читать такие сообщения: „Французский писатель N написал роман. Роман разошелся во Франции в течение месяца в количестве 600 тысяч экземпляров и переведен на немецкий, английский, итальянский, шведский и датский языки. В течение месяца бывший скромный (или клерк, или офицер, или приказчик, или начальник станции) приобрел мировую известность“. Через некоторое время в ваши руки попадает измызганный номер французского или немецкого иллюстрированного журнала и вы видите избранника судьбы. Он в белых брюках и синем пиджаке. Волосы его растрепаны, потому что с моря дует ветер. Рядом с ним, в короткой юбке и шляпе некрасивая женщина с чудесными зубами. На руках у нее лохматая собачонка с острыми ушами. Видна бортовая сетка парохода и кусок шезлонга, за сеткой ломаные волны. Подпись показывает, что счастлив избранник, он уезжает в Америку с женой и собачкой.

Отравленный завистью, скрипнув зубами, швыряете вы журнал на стол, закуриваете, нестерпимый смрад подымается от годами не чищенной пепельницы. Пахнет в редакции сапогами и почему-то карболкой. На вешалке висят мокрые пальто сотрудников. Осень, но один и сотрудников пришел в капитанской кепке с белым верхом и она мокнет и гниет на гвозде. За стеклами идет дождь. Он шел вчера, идет сегодня и будет идти всегда». Пока все тот же «договорняк» вместо литературы, пока писатель N угадывает запросы века и его дурацкое имя знает каждый, Булгаков не отомщен, вот что.