Завтрак с Аверченко

— Второго Чехова нам не нужно, да и невозможен больше Чехов, а вот второй Аверченко с его «Сатириконом» нам бы в самую масть, — думала я, выкладывая в тарелки брынзу и горячую кукурузу, ибо кто-кто, а Аверченко должен оценить натюрморт с «одесской пшонкой».

— С Чеховым небось меня сравнивали? — едко донеслось из-за плеча, — батюшки, он уже здесь.

— Я вас люблю, — на всякий случай сказала я.

— Меня все любили, — довольно равнодушно откликнулся гость, — а вот чтобы понимать... Впрочем, с одесской пшонкой угадали, спасибо. Ну, рассказывайте, в чем соль 21 века, какая у вас тут сатира в ходу?

— Порадую, хуже вашей, так что и сравнивать нельзя. Собственно остались одни анекдоты.

— Неужели муж из командировки и теща?

— Они и еще похуже, у нас все половые эксцессы легализованы и самое главное в жизни общества — гендер — такой и даже... сякой.

— Не ожидал такого от потомков.

— Ничем не отличаются от ваших персонажей. Агенты. Рекламные, по продаже и страхованию, также и охранки. А главное у нас чувство знаете какое?

— Апокалипсиса?

— Ничуть. Тщеславие Ивана Перетыкина.

«— Вот мой музей, — сказал Перетыкин. — Все лучшие люди страны дарили меня своим вниманием!.. На портрете Чехова было в углу приписано: «Человеку, который для меня дороже всех на свете, — Ивану Перетыкину, на добрую обо мне, многим ему обязанному, память». Лина Кавальери написала Перетыкину более легкомысленно: «Моему Джованни на память о том вакхическом вечере и ночи, о которых буду помнить всю жизнь. Браво, Ваня!»

— А-а-а... Перетыкин, как же, я тоже надписал ему: «Лучшему моему другу и вдохновителю, одному из первых людей, с гениальным проникновением открывших меня, — милому Ване Перетыкину». Неужели молодые люди по-прежнему коллекционируют автографы знаменитостей?

— Теперь перетыкины собирают лайки себе любимому в фейсбуке, это гораздо проще и увлекательней.

— Лайки, фейсбуки... как-то не по-русски. Ну а графоманы-то наши, коренные, как, не перевелись?

— Перевелись в профи, в издательствах называются «проектами», они же засели в жюри литпремий, присуждают их друг другу, держат личного критика. Вас бы сегодня не пустили даже в первую десятку.

— Это выходит мор почище большевиков, которые меня не печатали как белоэмигранта?

— Да, почище, а знаете что погрязнее?

— Знаю, редакции газет.

«Сначала прибежал репортер Кузькин... — Извините... мой грех... Дал я заметку о мальчике, который утонул (— которого распяли — пробормотала я), а он, негодяй, и не думал тонуть... Вбежал другой репортер Мышкин. — Не было драки? А вы дали заметку? — То есть оно... драка-то была, только не на базаре, (— в Думе, — пробормотала я) а в доме купца Шестипудова и не драка, в сущности говоря, а крестины шестипудовского младенца Карпа... сам не знаю как я напутал! ...Влетел третий репортер Редькин... — Господа, могу вас порадовать... Наш уважаемый артист Малютин-Скуратов, о котором я вчера дал заметку, что он отравился в трактире Мерзавцева гнилой рыбой (—суши в японском ресторане, — пробормотала я), и положение его безнадежное — оказывается на пути к полному выздоровлению!..

— Вот что, господа... Мы должны спасать газету! Есть один способ... Ступайте и сделайте так, чтобы ваши сообщения соответствовали истине. Секретарь многозначительно посмотрел на репортеров».

— Вас ничем не удивишь, — восхищенно призналась я, — вот что значит классик!

После этой реплики завтрак пошел и прошел в обстановке полного взаимопонимания, но прощаясь я все же отводила взгляд, хотя костюм Аркадия Аверченко, его жилет, его галстук и булавка в нем были дорогими и крайне щегольскими.

«...Перетыкин вытягивал левую руку с бриллиантовым кольцом на пальце, обмахивался ею, будто бы от жары, клал ее на мое колено, но все это было напрасно. Я упорно не замечал кольца.

— Недавно, например, обокрали икону... Унесли несколько бриллиантов громадной стоимости и величины. Я читал описание: размер бриллиантов приблизительно такой, как у меня на пальце...

— Школы нужны, — перебил я его на совершенно неподходящем для него месте... Он схватил меня за руки и скороговоркой докончил: — ...Стоит две с половиной тысячи!!»

— Вы сейчас думаете о том, что Чехов не носил таких жилетов, перстней и галстучных булавок, как я — мягко произнес Аверченко.

— Д-д-да...

— Ну, так я и не Чехов. Мой рассказ лихо сделан, над ним хохочут... но похохочут и тут же забудут. Я и Чехов это как.... «одесская пшонка» и русский хлеб, — улыбнулся Аверченко и исчез в своем третьем томе.