В логове внутренней эмиграции

— А правдажи я имею право называться гражданкой мира? — подняло за завтраком гражданский вопрос Второе Я, высунув окруженную локонами мордочку из гофрированных оборок просторного неглиже в белую и голубую полоску. — Вить у меня же нет Родины.

— Конечно ты мировая девчонка. Космополитка моя безродная.

— Это обидное? — насторожились локоны.

— Как тебе сказать... Теперь уж и не поймешь. Главное в этом амплуа — низкопоклонство перед Западом. Вот ты как, чувствуешь его в себе?

— Ну-у-у, мы же не были нигде, но говорят там публика почище, улыбаются все...

— Понимаешь, когда дело доходит до рейтинга наций, не до улыбок, никто никому не спустит и никто никого не пропустит вперед. И как ты сам себя ни расписывай, ни преподноси на внутреннем рынке, если породы нет, тебе укажут место среди прислуги. Самооценка здесь ничего не стоит. И вот парадокс: когда «безродных космополитов» у нас клеймили и сажали, никакого идолопоклонства перед Западом не было, наоборот, к Западу относились критично, с иронией, потому что знали тамошних коллег лично и понимали их фирменную западную поверхностность супротив нашей глубокой вспашки. И Запад утирался и признавал приоритет русских во многих отраслях, и переводил книги с русского, и ссылался на имена, и сажал в первый ряд. А сегодня Запад русских авторов (не говоря уж об украинских) не переводит, не цитирует, вообще в упор не видит. И это не дискриминация — сами виноваты. Традиции растеряли, пошли в услужение к властям и имущим, жажда быстрого успеха и денег свела на нет фундаментальные теоретические дисциплины, где русские всегда были сильны, все теперь смолоду спят и видят западный грант по любому вопросу, вроде никому не нужного у нас и страшно далекого от менталитета нашего народа «гендера». Красная строка в творческой биографии — «лекции в американском университете», сомнительные и комичные даже на слух. Для интеллектуалов один у нас теперь свет в окошке — «перевод с...». В науке, литературе, искусстве угодливо ловить каждый модный взбрык Запада, причем через двадцать лет после того, как там мода на него прошла, тащить его с урчанием к себе в нору, переводить, с умным видом обсасывать высохшую кость на «семинарах по...» и выдавать всё это за авангард умственной и художественной жизни. И ничего — сходит за новое, наша публика доверчива, ленива и нелюбопытна. Но там — кто ж за такое уважать будет? Кому интересны провинциалы, топчущиеся возле чужого забора, заглядывающие в дверь, авось заметят, позовут зачем-нибудь. Платок уроненный подать.

— Понятно? — спросила я притихшее Второе Я.

— Пойду-ка я лучше обратно к себе во внутреннюю эмиграцию, Чехова почитаю, а то тут какую-нибудь очередную Донну Тарт подсунут, толще чем «Война и мир», но прочитали и те, кто «Войну и мир» не читал.

— Да, это давняя традиция самоуничижения, в 1913 году самым модным и популярным писателем в России был Джек Лондон.